Граница

Лондон, аэропорт Хитроу, 2004г

Все невольно обращали внимание на худенькую девушку в белом платке с большими голубыми глазами, тонкими чертами лица и медового оттенка кожей. Она была одета в черный джульбаб, а на ее плече болтался старенький и порядком потрепанный серый рюкзачок. Она не обращала ни малейшего внимания на эти взгляды и шла уверенной походкой, словно за свою жизнь она выходила из лондонского аэропорта уже тысячу раз, хотя на самом деле она была здесь впервые. Она остановилась, поискав глазами Мухаммада. Он, увидев ее, улыбнулся и быстрым шагом направился к ней. Уже через минуту он крепко обнял сестру.

- Добро пожаловать, Рукаййа!..

- Ва алейкум ас-салям, – отозвалась она, поцеловав гладко выбритую щеку брата.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, словно изучая… Они не виделись почти два года. Последний раз они встречались в Ираке в октябре 2002 года. Ей тогда было 19, а ему – 23… Мать их была иракчанкой, а отец – палестинцем. Они выросли в Палестине, в Газе, а почти семь лет назад Мухаммад уехал учиться в Британию и, закончив учебу, остался работать там. Их отец погиб перед самым началом интифады, и их дядя по матери посылал им деньги из Ирака, чтобы они могли как-то прожить. Мать умерла уже после отъезда Мухаммада, в 2000 году. Ее ранили во время стычек палестинского населения с израильской полицией, и после трех недель в больнице она скончалась. Мухаммад приехал на ее похороны и, пробыв в Палестине четыре дня, вернулся в Британию для продолжения учебы. Рукаййа осталась в Газе. В Халиле жила их тетя, сестра отца, она приглашала Рукаййю к себе, но та отказалась покидать родной город. Мухаммад даже не знал точно, на что она жила и как перебивалась. Он знал лишь, что их дядя по матери, живущий в Ираке, иногда помогал ей деньгами. Мухаммад знал, что Рукаййа умела довольствоваться малым – она так привыкла. Их семья всегда жила очень бедно…

Он видел сестру всего два раза за эти годы – один раз на похоронах матери и последний раз в Ираке почти два года назад… Они созванивались раз в месяц, иногда два. Мухаммад всегда рад был слышать ее – он был очень привязан к сестре, несмотря на расстояние, разделявшее их.

Позавчера она позвонила ему и чуть слышно произнесла своим спокойным голосом всего три слова:

- Мухаммад, мне приехать?..

- Приезжай… – с радостью отозвался он. – Конечно, приезжай! О деньгах не беспокойся – займи там у кого-нибудь, а я тебе здесь отдам при встрече…

- ИншаАллах…   Ас-саляму алейкум, – тихо сказала она и повесила трубку…

По дороге домой, в такси, им не удалось поговорить, потому что у Мухаммада зазвонил сотовый, и он долго разговаривал с кем-то по-английски. Рукаййа только молча смотрела на лицо брата…

Он открыл дверь квартиры, пропустив ее вперед. Рукаййа сняла обувь, сбросила с плеча рюкзак и села на диван, скрестив ноги по-турецки, как обычно делала дома, сидя на полу. Он отправился на кухню, чтобы сделать кофе, а она тем временем огляделась, изучая обстановку гостиной. Ковры, увешенные картинами стены, большая напольная ваза, изящная люстра… Японский телевизор на тумбочке из красного дерева…Рукаййа улыбнулась, но эта улыбка была печальной и не отразилась в ее больших голубых глазах.

- «… Но все это только блага жизни ближней, а будущая – у Господа твоего для богобоязненных…» – чуть слышно проговорила она, покачав головой. – «Знайте, что жизнь ближняя – забава и игра, и красование и похвальба среди вас, и состязание в умножении имущества и детей…»

Мухаммад вернулся с подносом, на котором стояли две кружки и тарелка с конфетами. Мухаммад с улыбкой протянул ей кружку… Она отхлебнула глоток. Европейский кофе – «нескафе» с молоком… Она внимательно посмотрела на гладко выбритое лицо брата.

- Ну что, как дела дома? – спросил он, садясь в кресло напротив нее.

Она обняла худыми руками колени и, пожав плечами, ответила, внимательно глядя на него:

- А что дома?.. Война дома…

Мухаммад опустил взгляд. Более короткого и в то же время точного ответа никто бы не смог придумать… В Палестине, на их родине, уже несколько десятков лет шла необъявленная война. Десятками гибли люди. Разрастались кладбища. Танки обрушивали дома прямо на головы их обитателей. Каждые несколько недель евреи устраивали резню, после которой машины «скорой» везли, одна за другой, в больницы харкающих кровью людей… Солнце, встававшее каждый день над аль-Аксой, было таким же красным, как кровь тех, кто отдавал за нее и благословенную палестинскую землю свои жизни…

В Ираке, на родине их матери, тоже шла война. Война объявленная. Война разрушительная и грязная. С жестокостью, кровопролитием, насилием и превращением домов в бесформенную груду камня… С бомбами, сыпавшимися на головы детей, женщин и стариков. С обожженными деревьями, разрушенными мечетями и тюрьмами, которые ни в чем не уступали концлагерям Второй Мировой… Со слезами, которые падают на землю, смешиваясь с кровью… С чистыми сердцами мусульман, бесстыдством предателей и черными душами кяфиров… С воронами, кружащими над могилами…

Мухаммад видел эту войну по телевизору, изредка включая вечерние новости и заставая двух-трехминутные репортажи… А Рукаййа видела эту войну своими глазами. Она на ней жила с рождения.

Они помолчали несколько минут. Мухаммад вдруг хлопнул себя по лбу.

- Совсем забыл – у меня же тир сегодня… Друг-охранник пригласил, и мне понравилось. Тренируюсь. Пойдем со мной?

Она допила последний глоток кофе и просто ответила:

- Пошли… – она оставила рюкзачок на кресле.

Мухаммад взглянул на него. Он помнил, как раньше она ходила с ним в школу…

- Ты, как всегда, без вещей, – улыбнувшись, покачал головой он.

- Что же мне делать, если у меня их нет? – отозвалась она, пожав хрупкими плечами.

Дорогой он рассказывал ей о своей жизни здесь, об учебе. Рукаййа заметила, что он стал произносить букву «р» на английский манер…

- У меня работа хорошая сейчас. А на досуге вот в тир хожу...

… Мухаммад прицелился. Он стрелял до тех пор, пока не щелкнул пустой барабан.

Работник тира, парень в джинсах, черной футболке и такой же черной кепке, посмотрел на мишень и покачал головой.

- Три промаха, мистер, четыре – в десятку, один раз – близко к «яблочку».

Мухаммад начал стрелять в следующую мишень.

- Четыре промаха, четыре – в десятку, мистер, – прокомментировал парень в черной кепке, гоняя жвачку от одной щеки к другой.

Когда Мухаммад в третий раз взял у него пистолет, который он ему только что зарядил, стоящая рядом с ним Рукаййа чуть слышно сказала:

- Дай мне…

Мухаммад с удивлением посмотрел на нее и протянул ей оружие. Она взяла его, резко подняла, и, почти не целясь, выстрелила восемь раз подряд. Работник тира ошарашено взглянул сначала на мишень, потом на Рукаййю. Глаза у него сделались круглыми. От удивления он даже перестал жевать свою резинку.

- Фантастика! Восемь в яблочко!

Рукаййа, не изменившись в лице, внимательно посмотрела на Мухаммада и тихо сказала:

- Тот, кто стреляет для развлечения, и тот, кто стреляет, зная, что от этого зависит его жизнь – это две разные истории…

Она повернулась и, не спеша, направилась к выходу.

- Мистер, что она сказала? Что она сказала?

Мухаммад перевел ему ее слова, прежде чем выйти, и добавил:

- Она палестинка…

Мухаммад вышел за ней. Он даже не подозревал, что его сестра умеет обращаться с оружием… Но спросить о чем-либо он не решился.

Когда они пришли домой, она открыла свой рюкзачок и достала оттуда пакет.

- Здесь кунафа[4], кофе и те кассеты, которые ты меня просил привезти… Анашиды[5].

Мухаммад улыбнулся и, наклонившись, поцеловал сестру в щеку.

- Что бы я без тебя делал, Рукаййа…

Она пожала плечами.

- Жил бы, как живешь сейчас, играл бы в футбол, ходил на работу и пил по вечерам чай по-английски, сидя у телевизора…

Мухаммад внимательно посмотрел на нее. Их взгляды встретились. В ее голубых глазах он заметил печаль. Он понял: ей нелегко жилось все это время…

- Спой что-нибудь… - попросил он. – А то я наших песен уже сто лет не слышал.

            Она пожала плечами, села на диван и запела одну из красивых анашид про Джихад. Мухаммад вспомнил эту песню – ее часто напевала мать, когда они были маленькими. «СубханаЛлах, – подумал он. – Как давно это было…»

Она закончила петь и встала с дивана.

- Ладно, давай намаз читать. Уже магриб[6]…

Мухаммад едва не забыл о намазе, радуясь встрече и уйдя в свои воспоминания. Он замешкался, прежде чем отправиться в ванную совершать омовение.

- Ты читаешь намаз? – она подняла на него взгляд и внимательно посмотрела ему в глаза.

- Конечно, – встрепенулся он. – Только на работе не всегда получается. Потом восстанавливаю…

После намаза он сказал ей:

- Знаешь, что? Приготовь-ка маклюбу[7], я друзей приглашу… А потом мы с тобой пойдем погуляем. Я покажу тебе ночной Лондон.

Она сняла платок, расстегнула заколку и распустила свои густые, до плеч, темно-каштановые волосы. Мухаммад заметил, что концы их обрезаны не совсем ровно. Скорее всего, она сама обрезала, подумал он.

Она вылезла из джульбаба и осталась в черных брюках и свободной цветастой блузке, доходящей до середины бедра. Какая же она худая, невольно отметил про себя Мухаммад.

- Ты напоминаешь мне тростинку, – с улыбкой сказал он ей.

Она пожала плечами и просто ответила:

- МашаАллах…

Она приготовила маклюбу и удалилась в комнату. Пришли друзья Мухаммада. Увидев стоящее на полу блюдо, один из них сказал:

- Как экзотично!..  Что, повод есть, или просто?..

- Ко мне сестра с Палестины приехала… Она готовила, – с улыбкой отозвался Мухаммад.

- А где она сама?

- У нас не принято, чтобы мужчины вместе с женщинами сидели… - объяснил Мухаммад.

- Жаль… Мне было бы интересно с ней познакомиться.

В это время раздался хрипловатый и прокуренный голос второго парня:

- Я позавчера новости слушал… У вас там страсть, что творится… Сочувствую, брат…

Мухаммад опустил взгляд. Конечно, Рафах… Он слышал в новостях три дня назад… Он даже не спросил Рукаййю, что говорят там, в Палестине…

Пока они ели и разговаривали, Рукаййа изучала обстановку комнаты, в которой ей предстояло ночевать ближайшие несколько ночей… Дорогая мебель. Ночник на тумбочке. Жалюзи… Она вздохнула. Ничем не отличается от гостиной и кухни, напичканной разными электроприборами. Она печально улыбнулась, достала из рюкзачка карманный мусхаф[8], забралась с ногами на кровать, и, прежде чем углубиться в чтение, сказала:

- «Кто стремится к посеву для Будущей жизни, тому Мы увеличим его посев, а кто желает посева для Жизни Ближней, Мы дадим ему его, но нет ему в Будущей жизни никакого удела»… «… и жизнь земная лишь предмет обольщения…».

Когда друзья Мухаммада ушли, она помыла посуду и убралась на кухне.

- Там же посудомоечная машина есть, – сказал ей Мухаммад.

- Я так привыкла, – пожала плечами она, одеваясь.

Они шли по центральным улицам. Рукаййа равнодушно глядела по сторонам. Фонари, неоновые вывески, цветные лампочки… Многоэтажные здания… Дорогие машины, накрашенные женщины в мини-юбках и джинсах…Причудливо одетая молодежь с банками джин-тоника…

Мухаммад невольно сравнил глаза сестры с глазами идущих им навстречу девушек. Какая же разница между ними, подумал он. Глаза мусульманки и глаза кяфирок, изнеженных и избалованных, искавших наслаждений и мечтавших все попробовать, ночевавших каждый раз в разных постелях… Он против своей воли почувствовал, как сильно любит сестру. Он заметил, что она, глядя на людей, не опускает глаз, только они не выдерживают ее спокойного и твердого взгляда. Взгляда девушки в хиджабе, которую почтил сам Аллах, дав ей искреннюю веру и подарив ей Ислам и научив ее гордиться своей религией. Взгляда мусульманки, выросшей на войне и не желавшей променять свою многострадальную Родину на все сокровища мира…

Рукаййа заметила, что одна из девушек, белокурая, одетая в красные брюки-клеш и красный топик с открытым животом, в упор смотрит на Мухаммада. Взгляд этот был вызывающим. Сразу было видно, что парень арабской наружности возбудил в ней любопытство. Она улыбнулась завлекающей улыбкой. Рукаййа встретилась с ней взглядом. Она смотрела ей в глаза до тех пор, пока та не отвернулась, не выдержав тяжелого взгляда девушки в хиджабе. Рукаййа поняла, что выиграла битву… Англичанка осознала, что это не ее добыча.

- Да я привык, Рукаййа… Я на них давно внимания не обращаю, – тихо сказал Мухаммад, заметив произошедшее между ними.

Рукаййа резко повернулась к брату и, посмотрев ему прямо в глаза, сказала серьезным тоном:

- Поклянись мне, Мухаммад, что ты никогда не женишься на еврейке!..

Мухаммад сперва растерялся. Он не ожидал от нее подобной фразы. Он опустил взгляд и ответил:

- Клянусь, Рукаййа…

Она повернула голову, и они пошли дальше.

- Что в Рафахе произошло? – тихо спросил он.

- Около шестидесяти погибших и порядка трехсот раненых. Так говорят. Три дня бомбили. Город в руинах, – ее голос был спокойным и ровным.

Мухаммад попытался представить себе вид города после еврейской атаки, но так и не сумел этого сделать.

На лавочке, хихикая, целовалась парочка. Рукаййа, отвернувшись, тихо сказала:

- «Эти подобны скотам, только еще более заблудшие…»

*   *   *

Следующим утром она принесла ему в гостиную кусок свежеиспеченного пирога с чашкой арабского кофе. Мухаммад улыбнулся и прикрыл глаза.

- Как в детстве… – тихо сказал он.

После завтрака они снова отправились на прогулку. Мухаммад показывал ей Биг-Бен и Трафальгарскую площадь, Тауэр и Королевский дворец… Они гуляли по паркам в тени деревьев. Ближе к обеду Мухаммад привел ее в одно кафе и заказал два коктейля и мороженное. За соседним столиком сидела компания: три девушки и два парня. Они громко смеялись и отпускали непристойные шуточки в адрес друг друга. Бросив взгляд в их сторону, Рукаййа чуть слышно произнесла:

- «А те, которые не уверовали, наслаждаются и едят, как едят скоты, и огонь – место пребывания их»…

Мухаммад печально улыбнулся. Она с детства была такой – немногословной, и любила говорить Кораном. «В Коране я могу найти комментарий к любому событию и явлению», – всегда говорила она.

Солнце светило ярко. День был жарким. Только для Рукаййи это небо было бесконечно холодным и чужим. Ее сердце не трогала ни красота природы, ни старинная архитектура. Это была чужая земля…  Земля неверующих, где процветало неверие и разврат… Рукаййю не обманывала внешняя красота. Она помнила старую поговорку, гласившую: «Лица скольких обладателей черных сердец излучают свет»… Сердце ее было там, где над холмами и оливковыми рощами встает красное солнце, озаряя золотой купол аль-Аксы… Там, где дети, вместо цветов и домиков, рисуют на стенах танки… Там, где эти дети с босыми ногами швыряют камни и пустые бутылки в еврейских солдат, вооруженных до зубов и приходящих в сопровождении танков… Там, где кровь льется на святую землю каждый день, каждый час, каждую минуту, и о ней не жалеют… Там, где караваны шахидов уходят в небо, и они не вернутся назад… Там, где над разрушенными домами поднимается облаком белая пыль, смешиваясь с едким черным дымом, оставленным сброшенными с еврейских самолетов бомбами… Там, где не умолкают голоса людей, повторяющих: «Аллаху Акбар!»…Там, где люди оживляют молитвой свои ночи и освещают постом свои дни… Там, где на страницах мусхафов засыхает кровь тех, кто ушел навсегда, кто уже никогда не вернется в этот мир…

Там было ее сердце… Там, и в той земле, где маленький, но отважный до отчаяния городок[9] героически выдерживал многодневную и жесточайшую осаду, и жители его сказали: «Мы их победим с помощью «Ля иляха илляЛлах»…»… В земле, видевшей нашествие монголов и крестоносцев и нанесшей поражение и тем, и тем…

Какой-то парень, явно пьяный и с трудом державшийся на ногах, закричал:

- Жизнь! Жизнь! Живите полной жизнью!.. Англия для англичан, и пусть весь мир катится подальше… Живите и наслаждайтесь!...

Рукаййа, посмотрев на него, тихо проговорила:

- «Мертвы они, не живы, и не знают, когда будут воскрешены»…

*   *   *

Вечером они сидели вдвоем в гостиной. Мухаммад включил телевизор. Рукаййа взяла пульт управления и пощелкала по каналам: видеоклип, боевик, снова видеоклип, любовная история, музыкальная передача для молодежи… Она протянула пульт Мухаммаду, и тот выключил телевизор… Они пили кофе, только что закончив с приготовленным Рукаййей мансефом[10].

Рукаййа встала и сказала:

- Я пойду омовение сделаю… Магриб читать пора.

Мухаммад молча кивнул и посмотрел ей вслед, в который уже раз поразившись ее худобе. Эта цветастая блузка висела на ней, как на вешалке… Как только она удалилась в ванную, зазвонил телефон. Звонок был международный. Мухаммад поднял трубку. Звонил их дядя с Ирака.

- Как дела, сынок? – спросил до боли знакомый хрипловатый голос.

- Хорошо, дядя Таха… Аль-хамду лиЛлях[11]… Рукаййа здесь, со мной, – улыбаясь, отозвался Мухаммад.

- Правда? – по голосу дяди Мухаммад понял, что эта новость его обрадовала. – Как она? Пришла в себя?

- После чего? – не понял Мухаммад.

- Да после всего, что было… Она же больше месяца тут у нас в Фаллюдже просидела, под бомбами да обстрелами… Помогала нам раненых переносить, перевязывала, раны зашивала. У нас тут горячо было, сынок, скажу тебе. У нас ни есть, ни пить времени не было… Каждый день долбят. Каждый день новые похороны… Тела прямо на улице валялись – голова там, а рука здесь… Куски мяса… Был человек – нету человека… Мы с Рукаййей такие раны видели – дай Аллах, чтобы тебе никогда в страшном сне не приснилось…

Сердце в груди Мухаммада замерло, и по спине его пробежал холодок.

- Она… у вас была? – чуть слышно переспросил он.

- Ну да, – продолжил Таха. – Только вот пару недель назад уехала… А потом в Рафахе пять дней сидела… Ее еще там осколками задело…

Мухаммад почувствовал, что трубка в его руке дрожит.

- Как она в Рафахе-то оказалась?... – растерянно спросил он и тут же вспомнил, что Рукаййа несколько раз в год навещает их дальнюю родственницу, двоюродную сестру отца, которая жила в Рафахе.

- Да к тете Самиййе она поехала, – и как раз в эту бойню попала. После нашей Фаллюджи… Сионисты приказали людям выйти. А кто вышел, расстреляли сразу. Всех – и детей, и женщин, и стариков… Но это ничего. С нами Аллах… Мы их сильнее… И победа будет за нами, вот увидишь…

Мухаммад не слышал слов дяди. Он держал трубку около уха и невидящим взором смотрел перед собой.

«Почему она не сказала ему?!... Почему не сказала?.. »

Попрощавшись с дядей, он положил трубку на место и направился к ванной. Дверь была приоткрыта. Мухаммад подошел как раз в тот момент, когда она закатала рукава блузки, чтобы вымыть руки. Мухаммад застыл на месте. На ее худой руке, от запястья до самого локтя, темнели багровые точки размером с горошину. Их было не меньше тридцати. Кровь на них давно запеклась, но было заметно, что следы глубокие. Мухаммад без труда понял: ее задело осколками…

Он тихонько открыл дверь и остановился на пороге, молча глядя на нее.

- Сейчас дядя Таха звонил, о тебе спрашивал… Почему ты мне не сказала? – он указал глазами на ее руку.

Рукаййа закончила омовение и опустила рукав блузки.

- Это всего лишь раны, Мухаммад… – отозвалась она, пожав плечами. – Там были тела, которые невозможно было опознать…

Мухаммад вдруг совершенно ясно осознал: если бы не звонок дяди Таха, она бы ему вообще ничего не сказала…

- Только это? – тихо спросил он, кивнув на ее руку. – Только честно…

- Нет, – она отвела взгляд.

- Покажи… – тихо, но твердо сказал он.

Она поколебалась несколько секунд, потом расстегнула пуговицы блузки и спустила ее с плеч.

Мухаммад прикрыл глаза. Ее левое плечо было забинтовано, а ребра покрывали квадраты пластыря…

- СубханаЛлах[12]… - тихо произнес он, закрыв глаза ладонью.

Рукаййа быстро застегнула блузку.

- Это война, Мухаммад… Моя война…

Она смотрела на него своими чистыми голубыми глазами. Темная прядь волос упала ей на лоб.

Мухаммаду было больно… Не столько за нее, сколько за себя самого. Его ранили эти слова: «Моя война». Она не сказала: «Наша война»… И Мухаммад понял, что она права… Эта война уже давно не была его войной…

- Ладно, пойдем читать магриб, а то время выходит… - тихо сказала она.

*   *   *

До объявления посадки оставалось несколько минут.

- Что тебе подарить на память об Англии? – спросил Мухаммад Рукаййю.

- Ничего не надо, – просто ответила она. – Я ее и так не забуду. Потому, что здесь ты…

Он улыбнулся, посмотрев в ее голубые глаза. Он старался запечатлеть в памяти ее образ.

- Рукаййа, оставайся, – тихо попросил он. – Будем вместе… Я тебя здесь устрою…

Но она лишь печально улыбнулась и молча покачала головой. В ее голубых глазах он прочел то, чего не сказали ее губы: «Нам с тобой не по пути, Мухаммад»…

Объявили посадку. Мухаммад обнял Рукаййю.

- До встречи, сестренка… Помни: я всегда рад тебя видеть.

Она поцеловала его в щеку и просто сказала:

- Ва алейкум ас-салям… Читай ду’а за нас и Палестину…

Она повернулась, и, не оборачиваясь больше, пошла на посадку. Старенький серый рюкзачок покачивался на ее по-детски хрупком плече. Мухаммад смотрел ей вслед…

Они не виделись почти два года и, встретившись на три дня, расстались вновь… На сколько? Это знал один лишь Аллах… Мухаммад сам не понял, как пролетели эти три дня…

Он вышел из здания аэропорта и, прищурившись, взглянул на небо. Он знал: через пятнадцать минут самолет унесет с собой ту, с которой он вместе рос и с которой был неразлучен четырнадцать лет… Увидит ли он ее снова? Или в следующий раз смертоносная ракета упадет ближе, и брызги этой чистой и такой дорогой для него крови щедро напоят палестинскую землю в последний раз?.. Он не знал…

Где-то там, за океаном, за этой голубой границей, одинокий голубь щипал траву, пробивавшуюся рядом с могилами их родителей… Где-то там, за этой границей, на развалинах разрушенного дома играли дети с босыми ногами… Где-то там сидела на камне старая женщина и точно так же, как он, глядела в небо, поминая Аллаха… Только небо это было другим…

Все было так просто… Так странно…

Мухаммад поймал такси и назвал адрес.

- Вы на каком языке говорите, мистер? – с подозрением взглянув на него, спросил таксист.

Мухаммад устало потер глаза и, извинившись, повторил по-английски…

Умм Иклиль. 2004 год.